Виктория Львова

ТЮРЕМНЫЙ СВЯЩЕННИК

   

    Клермонвильская тюрьма была единственной в штате, где приводились в исполнение смертные приговоры. Казнь осуществлялась посредством инЗекции яда, что было предметом законной гордости властей, поскольку брутальность повешения, расстрела, газовой камеры и электростула коробила гуманное сознание просвещенных людей. Общество давно отказалось от топора и плахи, но вовсе не потому, что прежние палачи плохо справлялись со своими обязанностями и давали осечки. Дело, вероятно, было в другом: дабы кара не воспринималась, как месть человеку человеком, а лишь как неумолимое следствие Закона, собственно человеческое участие надо было исключить, или по крайней мере, опосредствовав, свести до минимума: "в одно касание" - будь то поворот рубильника, спуск курка или нажатие кнопки. Однако и это простое движение включало присутствие людей и приобретало еще большую зловещую значимость, именно благодаря единственности. Ведь, скажем, если бы казнимому голову отпиливали вручную, трудно было бы определить, какое именно возвратно-поступательное движение стало роковым, после которого человека уже не воскресишь. А нажатие кнопки суммирует в себе весь процесс умерщвления, каким бы механизированным он ни был.Но инЗекция, как полагали гуманисты в Клермонвиле, шли в этом направлении дальше. Она смазывала границу между простым уколом и убиением: первым вводился сильный транквилизатор, практически безвредный для человека. Он только погружал осужденного в состояние глубокого сна и бесчувствия, а уж только затем к капельнице подключался смертельно-ядовитый раствор. Автоматически, разумеется. Так что, клермонвильский палач, если не предполагать в нем склонности к излишней рефлексии, мог вполне мирно спать, успокоив себя тем, что вводил он только снотворное, а остальное доделал автомат.
    Вот в какой тюрьме служил патер Лайерс, дабы облегчать последние минуты грешников, примиряя их с Богом и людьми.

    Осужденный Джефферсон О'Нил был приговорен окружным судом к смертной казни за убийство первой степени. Жертвой преступления стала жена О'Нила, которую он сперва оглушил, а потом утопил в ванне, пытаясь выдать все это за несчастный случай. Мотив был самым банальным: деньги. О'Нил получить по наследству дом, бензозаправку и банковский счет жены, которая, кстати сказать, была ровно на двенадцать лет старше. Но непутевый злодей, видимо, переоценил свои актерские способности, изображая убитого горем мужа. Шериф Симпсон сразу что-то заподозрил и выяснил, что у парня есть любовница - молоденькая стриптизерша. Все ставало на свои места, и когда коронер определил, что удар жертве пришелся по темени, а не по затылку, версия безутешного вдовца, будто "жена поскользнулась в ванне" разлетелась по швам из белых ниток. Губернатор занимал по отношению к процессу нейтральную позицию, но когда в прессе поднялся вой о том, что страну захватывает волна преступлений и политики, занимающиеся попустительством, не имеют шансов на уважение, он тоже не остался в стороне. Все каналы телевидения начали кампанию за искоренение "патологических выродков" - в пику оппонентам, ратующим за отмену смертной казни. Вершиной кампании явился ролик опроса общественного мнения, где все, от мала до велика, от монахинь до домохозяек, единодушно показывали большой палец, опущенным вниз. Двенадцать присяжных, дабы не стать белыми воронами, единогласно проголосовали и вынесли вердикт о виновности О'Нила. Общественное мнение, таким образом, было успокоено, хотя соседи О'Нила, слыша вопли безвременно ушедшей жертвы, удивлялись, как это он столько времени терпел и не сделал этого раньше. Интересно, что так думали и женщины. Из тюрьмы, где осужденный находился под следствием, его перевели в Клермонвиль, где каждый знал, что это стартовая площадка перед полетом в Никуда.

    В день, когда была подана последняя апелляция, патер Энтони Лайерс пришел к осужденному. О'Нил был рослым грубоватым провинциалом. Громоздкая, неуклюжая фигура, нескладные движения, чирикающие фразы. Огромные ручищи , прямо как из пословицы:" У такого все пальцы - большие". И странно было предположить, что этот тупой двадцатитрехлетний увалень пытался одурачить правосудие. Сам патер ненамного, но все же постарше осужденного и в первый раз он испытал некоторую неловкость, от того, что собирался утешать и наставлять человека, который еще не дожив до его, патера, лет, должен быть казнен. Очевидно, это проявилось в интонации:
    - Сын мой! Вы согрешили тяжко. Покайтесь и очистите душу. Примиритесь с Господом и своей совестью. Реакция О'Нила была взрывоподобной:
    - Пошел ты в жопу, святоша! Имел я тебя, твою мамочку и твоего господа. Убирайся к черту! Охрана! Заберите этого типа! И патер ушел, очень удрученный, что никак не смог помочь этому несчастному грешнику.

    Однако, через несколько дней, О'Нил сам попросил позвать священника. И когда патер Лайерс зашел к нему, заметил сразу же некоторую перемену в поведении:
    - Извините, святой отец, что я тогда на вас накричал ни за что. Это все нервы.
    - Не стоит извиняться. Я вас понимаю. Сейчас вы, вероятно, хотите исповедаться?
    - Да, нет, не то, чтоб исповедаться. Я вобщем-то в бога не верю. Разве что, крещен. Я хотел просто поговорить. Душу, что ли, отвести.
    - Валяйте, сын мой, поговорим.
    - Понимаете, я тут в последние дни много думал... И понял, что исправление здесь никого не волнует. От меня просто избавляются. Для чего же тогда все это раскаяние?
    - Это только для вас, сын мой, для вашей души.
    - Ну, хорошо. Допустим. Но ведь если кто-то раскаялся, его же прощают? А тут что выходит? Я им говорю:"Да, я раскаялся. Я больше не буду." А они мне:"Конечно ты больше не будешь. Но не потому, что ты раскаялся, а просто потому, что тебя больше не будет." Это же вздор!
    - Не такой уж вздор, как кажется. Вам страшно. И вы думаете только о смерти. А если подумать о вечной жизни, то очень важно, простит ли вас Бог. Он может простить что угодно, если человек покаялся.
    - Значит, - глаза О'Нила беспокойно забегали,- искать сострадания на земле вообще бесполезно?
    - Многие вам сострадают. Другое дело - пощада. Но ведь и вы не пощадили, в свое время. Я не берусь вас судить. Я хочу, чтобы вы подумали о вечной жизни.
    - Вот! Вы опять за свое! Да за эти пару месяцев можно простить и десяток убийств! Вы хоть знаете, что такое - провести тут хоть один день? А может, мне наплевать на эту вечную жизнь? Мне гораздо важнее - те несколько лет, что я мог бы еще пожить. Ничего вы не понимаете! Уходите, прошу вас. Оставьте меня.

    Когда патер в третий раз зашел в камеру О'Нила, тот уже знал, что его апелляция отклонена, последней надежды у него не осталось и завтра на рассвете он должен умереть.

    - Здравствуйте, святой отец. Последовала очень длинная пауза, так как патер растерялся под тяжелым взглядом осужденного и чувствовал, что любые слова, произнесенные им сейчас, будут отдавать фальшью. Наконец, он нашелся:
    - У вас остались какие-то нерешенные дела? Может, вы хотите написать письмо вашим близким? Я постараюсь сделать все, что в моих силах. Осужденный вдруг рассмеялся:
    - Близким! Да нет у меня никого. Даже Шейла, из-за которой я на все это пошел, ни разу не явилась ко мне, как только почувствовала, что мне крышка. Она, сука, сейчас вертит задом перед каким-нибудь жирным козлом, а тот сует ей баксы в трусики. Родных у меня нет, детей тоже. Кому я нужен? Мне бы пожить еще лет десять. Ну, хотя бы пять. Тогда бы и нашел, кому я нужен, а кто - мне. А эти,- О'Нил кивнул в сторону двери камеры,- корчат из себя сердобольных. Мол, инЗекция - это более гуманно, чем расстрел. Видеть, как тебе под кожу загоняют эту гадость, а потом спрашивают, не хочу ли я чего сказать напоследок!
    - С медицинской точки зрения это более легкий конец,- вздохнул патер Лайерс,- Вы уснете, и все.
    - А почему же меня тогда обвиняли в исключительной жестокости? Ведь свою Люси я тоже сперва оглушил. Она, все равно, что спала и не мучилась от страха.
    - Убивать спящего - это еще более тяжкий грех. Спящий не успевает осознать того, что ему предстоит. Вы лишаете его возможности приготовиться.
    - А почему же умершие во сне считаются счастливчиками?
    - Дело в том, что их не глушат резиновой дубинкой. Бог ниспосылает им сон, он же и берет их к себе.
    - Что вы мне всюду тычете своего Бога? Мне бы стакан виски. Сам удивляюсь, как это я до сих пор не свихнулся. Как подумаю, что вот, мог бы еще пожить, ну, хотя бы лет пять.. Патер вдруг переменил тон:
    - А пятьдесят лет ? Не помешали бы? О'Нил тупо уставился на него:
    - Вы что, издеваетесь, святой отец? Лайерс уперся руками об стол глянул в глаза О'Нилу:
    - Никакой я тебе не отец. Сиди тихо и слушай внимательно, если у тебя под крышкой еще не совсем заплесневело от страха. Мне плевать на твои сопливые завывания. Но если внутри у тебя уже щелкнула соответствующая пружинка, тебе полезно будет узнать. А для начала - хлебни, если это поможет тебе уяснить положение. - Патер достал из кармана никелированную фляжку,- Выпей и слушай внимательно, ибо то, что ты сейчас узнаешь, для тебя крайне важно. Посмотри на меня: нормальный я человек? С виду - да. Но только я знаю, что явно не такой, как все. То, что будет дальше, не лезет ни в какие ворота. Так, что, говорить? Если фантазия идиота может еще напрячься каким-то образом. Сказать тебе?
    О'Нил скривился, как от флюса:
    - Это не относится к Богу?
    - Это касается тебя, дурень. И меня тоже. Ты видел когда-нибудь тут саркофаги?
    - Да. Их "торпедами" называют. В них трупы вывозят.
    - А ты когда-нибудь видел, чтобы тела выдавали родственникам?
    - Я тут вообще немного видел. А что? Ведь у меня нет родственников.
    - А если бы и были? Это здесь не принято. А почему "торпеды" так тщательно гидроизолированы? Не думал об этом?
    - Не знаю. Мне что, думать не о чем? Какая разница?
    - Так слушай, идиот: в Клермонвиле осуществляется Секретная Программа реабилитации осужденных. Правда, если ты хоть заикнешься, что тебе что-то известно, тебе в нее уже не попасть. О'Нил обалдело посмотрел на патера:
    - Я нем, как рыба!
    - После того, как тебе в вену вводят снотворное, следующим подключают интракоматозин, а вовсе не цианид, как думают все вокруг. Об этом знает очень узкий круг людей.
    - Что такое "интракоматозин"?
    - Препарат, парализующий двигательные центры, включая дыхательный. Даже зрачковый рефлекс пропадает. Осужденный оказывается в состоянии глубокой комы. Его как бы замораживают. Для всех остальных - он труп.
    - А на самом деле? ?
    - После того, как врач при свидетелях констатирует смерть, тело осужденного помещают в "торпеду" и опускают в нижний этаж подвала. Там емкости заполняют физраствором низкой температуры и начинают сканировать твой мозг.
    - А это для чего?
    - Определяют скрытые очаги агрессивности. Если их мало - проводят перепрограммирование путем облучения.
    - Вы хотите сказать...
    - Не перебивай. Если этих центров немного, перепрограммирование провести легко и это совершенно безопасно. Но если твой мозг - сплошное средоточие агрессии, то процесс может затянуться на несколько лет. Однако, в итоге исправляют всех. Ну, или почти всех. Исключение составляют только патологические садисты с органическими отклонениями в мозге. Потом реабилитируемого пробуждают и он проходит курс в психиатрической клинике, но уже под другим именем. Сами они об этом ничего не знают, поскольку память стирается. Кстати сказать, амнезия - общий диагноз всех, прошедших Программу реабилитации. Рождается новая личность. Каждый реабилитированный - это спокойный законопослушный гражданин. Полезные для общества знания сохраняются. Стирается только индивидуальная склонность к преступлению и личные воспоминания, способные вернуть человека на путь противопоставления Закону. Фактически это рождение заново. У О(Нила отвисла челюсть:
    - Так, выходит, я... это... не умру?
    - Да, придурок. Радуйся. И посвяти остаток дня своей прежней жизни тому, чтобы убить в своем мозге центры агрессии. Патер устало улыбнулся и замолчал, наблюдая за тем, как проясняется устремленный на него, жаждущий взгляд:
    - Этого не может быть!
    - То-то и оно, что может. Посмотри на меня, балбес: похож я на ненормального? Но я сам прошел Программу реабилитации. А узнал обо всем совершенно случайно: все мои воспоминания начинались с больничной койки, куда я якобы попал после "автокатастрофы". Мне сказали, что я - Энтони Лайерс и я поверил. Сказали, что до этого учился в духовной семинарии - и я продолжил учиться. Получил сан, стал служить. Завел семью. Но ничего, что было раньше не мог вспомнить. И только недавно я залез в главный компьютер учреждения, листая личные дела осужденных, и наткнулся на Программу. В клермонвильском компьютере - половина файлов засекречена и Томпсон, начальник, показал мне свой личный код. Он решил, что духовным особам тяга к знаниям не свойственна. Я нашел Программу, нашел свои отпечатки пальцев и догадался сверить их с данными полицейского архива, откуда они почему-то не были изЗяты. Но тут-то речь идет не о защите и переселении свидетелей, а об уникальном, пока еще, эксперименте. Энтони Лайерс - мое новое имя. Дело КЕ 044487. Реабилитирован по Ст. 27-61И. Я не знаю, что это за преступление, здесь мне и личный код начальника не помог. Это сверхсекретная информация, запрос о которой может сделать только специальная комиссия высокого уровня. Но, очевидно, ничего хорошего. Так что, я и знать не хочу. Однако, выходит, что я - один из вас. И могу сказать, что сейчас я живу полной, нормальной жизнью и даже обрел Бога. Ты заметил, что в Клермонвиль попадают, в основном, молодые здоровые люди? Это потому что Программа рассчитана не на всех. Поэтому то, что здесь происходит после так называемой "казни" - все строго засекречено. Патер посмотрел на О(Нила: тот, скрючившись на полу, плакал. Из уголка рта, искривленного болезненной гримасой, тянулась серебристая ниточка слюны. На цементном полу ее образовалась целая лужица. О(Нил с блаженной, умильной улыбкой смотрел на нее так, будто в этой капле, окаймленной мелкими пузырьками, была заключена квинтэссенция его жизни:
    - Вставай, Джефф, - сказал патер. - Будь мужчиной. То, что тебе предстоит - тоже дело не из легких.
    - А-а-а...- отозвался О(Нил, - Все это уже неважно. Но Бог есть. Это я вам точно говорю. Услышал-таки! Точно говорю, существует!
    Патер смолчал. А О(Нил продолжал мямлить, - Я это наверное знаю, что есть. А раньше только догадывался...
    - Но ты не должен подавать виду, что ты в курсе насчет Программы, - сурово перебил его Лайерс, - То, что я тебе поведал - должностное преступление.
    - Да что вы, что вы! Разве я сам себе враг? Господи! Об одном только жалею: зачем она была такой гнусной? Ведь мне, что вы думаете, приятно было ее убивать? Она же меня просто уничтожала. Каждый день. Своими словами. Если б я знал тогда! Мне очень жаль, что я это сделал, правда, очень жаль!
    - Смотри, парень. Ты - на пороге новой жизни. Подумай о душе.
    - Святой отец! Я даже не знаю, как правильно прочесть " Отче наш". Патер улыбнулся:
    - Вот тебе Евангелие. Я сделал закладку в нужном месте. Прочитай, вдумайся и забудь о зле. А теперь мне пора идти. Врезал бы я тебе по челюсти, шпана, да сан не позволяет. И патер ушел, даже не оглянувшись.
    О(Нил некоторое время приходил в себя. Ему было странно, что все это произошло именно с ним. Потом ему стало жаль своей памяти, которую должны стереть. "А может, нацарапать на ногте свое имя? Но у меня нет и куска проволоки. Да и вспомнил бы?" Потом, поразмыслив, он решил, что расстаться с именем не так уж страшно и это не такая уж значительная потеря, если тебя будут звать Джим Ричардс, Джон Смит или даже Сунь Ли. Кроме того, стереть воспоминание об убийстве - это значит жить с чистой совестью и без кошмаров. Возможно, думалось ему, это и есть настоящее прощение. Во всяком случае, ему оставили самое главное. И О(Нил, преисполненный благодарности, стал истово молиться, хотя слезы застилали ему глаза. Но уже после нескольких повторов он выучил "Отче наш" наизусть и повторил, про себя, раз пятьдесят. После чего, обессиленный, упал на нары и спокойно проспал до утра.

    Свою участь О(Нил встретил достойно. Он не дрожал, не сопротивлялся, не проявлял подавленности или враждебности. Даже порывался пожать руку палачу, несмотря на мешавшие ему наручники. В последнем слове он сожалел о содеянном, полностью признал свою вину и заявил, что согласен со справедливым приговором. Более того, он благодарил судьбу за то, что осознание своего греха привело его к Богу. Ровно в пять утра Джефф О(Нил получил свою инЗекцию.

   

    - Он не мучился страхом, смирился, покаялся и даже уверовал, святой отец.
    - Но не ты ли сам говорил ему, что убивать спящих - еще больший грех? - сурово пробасил настоятель церкви св. Фомы, отец Джон Сэндерс, после того, как его коллега Лайерс сделал паузу, - Не говоря уже обо всем остальном. Теперь я связан священной тайной исповеди и не могу ничего рассказать о тебе. Но было бы тебе лучше подыскать себе какую-нибудь мирскую профессию. То, что ты натворил - чудовищно. Патер Сэндерс сжал огромные руки в кулачищи, способные свалить быка. Про себя Лайерс отметил, что с такими руками можно запросто одновременно задушить двоих. Отец Сэндерс так грозно глянул на него из-под опущенных бровей, что Лайерсу показалось, будто перед ним - прошедший Программу реабилитации.
    Сейчас он и сам готов был в нее поверить.

home