Мальчик пятнадцати лет получил письмо от девочки. На жёлтом пространстве открытки стояли тонкие, волосяные, прозрачные буквы, словно рука едва касалась бумаги, взмывая, как дирижёрская палочка. Назвавши мальчика по фамилии, девочка сообщала, что очень хорошо проводит лето, плавает, загорает, не бросает музыку, и спрашивала, как отдыхает он, мальчик. Вот и всё. Последние слова были: «До свидания, Наташа!».
          Мальчик жил в летнем оздоровительном лагере, где за ночлег и питание исполнял должность горниста, то есть в определённое время трубил «подъём», «отбой», «сбор на линейку» и прочие сигналы, вплоть до «тревоги», если случалась какая-нибудь спортивная игра. Он поселился вместе с радистом, гонял в футбол за команду вожатых и плотно ел четырежды на день.
          Письмо доставили рано утром, разбудив мальчика стуком в окно, и вот он лежал на своей раскладушке, зажатый радиоприборами, и читал. Затем - без пяти «подъём» - зазвенел будильник. Мальчик положил письмо, поднял горн, проделав необходимые действия подготовки, нажал радиокнопки и затрубил. Перекликаясь, загремела трансляция. И тут только окончательно проснулся и стал соображать, что за Наташа, откуда...
          Довольно быстро припомнил: соученица по музыкальному училищу, с «фоно». Все они так привыкли к сокращениям, что даже в мыслях произносили «фоно», а не фортепьяно, «лит-ра», «физ-ра». Алгебру преобразовали в «алг'ебру», а консерваторию - в «консерву».
          Мальчик взял на магнитофоне письмо и долго разглядывал, пытаясь по начертанию букв восстановить облик той, с «фоно». Они виделись достаточно редко - на общеобразовательных да на теории музыки. И ещё сольфеджио. Несколько раз слышал её в школьных концертах. Но не сидел за одним столом никогда. Говорил? Кажется, говорил...
          Мальчик совершенно не интересовался девочками, потому что жил со старой бабкой и больной матерью, без отца, и заботы материального существования поглощали его целиком. Учился, искал подхалтурить, устраивался на лето, вот как сейчас. И умел ценить каждый спокойный, обеспеченный едой и теплом, день. Если же мечтал о чём-нибудь, то о рубашке и галстуке, а раньше - о ботинках, а ещё раньше - просто о хлебе.
          Но теперь у него был хлеб, и сандалии, вполне пригодные для летнего времени, и рубашка, и даже галстук. И мальчик сел писать ответ девочке.
          Расчистил стол от радиодеталей, схем и разноцветных, очень красивых проводков, - расчистил не весь стол, а только краешек, так что нельзя было положить локти. Но не пошёл в клуб или в библиотеку, просторные и пустые, а остался у себя, в тесноте, среди чужого технического хлама, под лампой, неудобно болтавшейся за спиной, дававшей не свет, а тень. И писал, держа руки на весу, упираясь кистями.
          Он писал девочке Наташе, что отдыхает хорошо, что лето хорошее, что кормят хорошо, что работа хорошая, что у него отдельная комната. Радист редко бывает: только из армии и к осени женится, а потому гуляет (этого не написал). Что он, мальчик, тоже не бросает музыку и выучил то-то и то-то.
          Страница внезапно кончилась. Мальчик вынул конверт и долго лизал края, радуясь обилию клея. Было приятно запечатывать письмо, а после будет приятно нести на почту, а после - приятно ждать... И снова достал открытку, чтобы списать адрес.
          Но адреса не было.
          Сперва мальчик не поверил себе и продолжал искать, словно адрес мог куда-нибудь спрятаться. Встал с табуретки и взялся ходить по комнате, производя над собой некоторое усилие с целью не заглянуть под кровать - свою и к соседу. Казалось совершенно невероятным, что адреса нет. Так-таки просто нет.
          - Ах ты! - говорил мальчик по ходу. - Куда ж ты девался?
          Так, словно то был щенок или какое-нибудь другое животное. Потом засмеялся и позвал:
          - Кис-кис-кис... - И опять засмеялся. - Цып-цып-цып...
          Ходил по тесной комнате, под висячей, очень яркой лампочкой и выворачивал разные обстоятельства, сопрягал их с таким поступком: забыть обратный адрес. Нет, ни при каких условиях, при любой погоде, он не забудет... И девочка с чёрной папкой, что ехала с ним в автобусе, падая при толчках на поворотах, а другой раз плакала перед экзаменом, - эта реальная, по точному адресу проживающая, в паспорт родителей вписанная, обыкновенная девочка казалась непонятной и странной.
          И мальчик заснул - удивлённый.

          Утром он пошёл к начальнику лагеря и попросил отпустить в город. Начальник знал трудную жизнь мальчика (старая бабка, больная мать) и разрешил отлучиться.
          - Но чтоб до ужина был тут. И чтоб без завтрака не уезжал.
          Мальчик поел плотнее обычного, сговорился с шофёром автофургона и отбыл в город в крытом гремящем кузове. Дверь кузова, этой синей фанерной коробочки, заперта на крючок, и мальчик определял изменения местности по окружающему, обтекающему фургон воздуху. К шамканью шин примешивался шум листвы. Они только выезжали на главную, магистральную дорогу, и то шоссе, которое туда выводило, было узкое, лесное. Деревья плотно стояли, распустив ветви и ничего не боясь, потому что была самая их пора - середина лета.
          На старую дорогу, считая её улицей, выходили деревни, и грузовик мчался сквозь жизнь людей, где визгливым чужим голосом, как звук английского рожка, и так же, как он, редко применяемым, мать звала сына. И медленно пробирался через коровье стадо со степенными привычными бурёнками, которые даже не мычали. Лишь телята стукались костистыми, костяными боками, словно просились войти, да свистел бич пастуха.
          Так, в запахах поля и железнодорожного переезда, под дальнее лошадиное хрумканье трактора и пение автоматического шлагбаума, летел грузовик.
          Автострадой, широкой, в четыре ряда, полосой асфальта, безраздельно владели колёса. Откликались на трещины и неровности, на смену покрытия и лужи. Говорили одно, когда обгоняли сами, и другое - когда обходили их. Язык легковушки и полуторки, порожней «газели» и брюхатого «бычка», кузов которого набух шевелящимся сеном, и какой-нибудь слабосильной малолитражки, бензовозки с бьющейся по земле, колотящейся и гремящей цепью, и трепыхающийся, барахтающийся треск мотоцикла - всё это было как хоровое пение. Изредка, заглушая колёса, раздавался сигнал - то нежный, то угрожающий, то наглый, то просительный. И непременно тревожный. Задающий тон всему оркестру шин, рессор и дороги.
          Грузовик устремлялся вперёд, соревнуясь в резвости с такими же, как и сам, животными. Притирал к обочине инвалидную коляску и шарахался к столбам ограждения, когда мощно, как слон, трубя, будто созывая других слонов к водопою, и работая колёсами, как локтями, пробивал путь громадный междугородний автобус, создающий своим стокилометровым ходом ветер, от которого грузовик качался, как качается лодка на волне теплохода.
          Потом сигналы прекратились, колёса пошли медленнее. Запахло городом. Шофёр высадил мальчика у метро, и тот поехал к себе в училище. Спускался на эскалаторе, стоял в вагоне, шёл по улице - всюду со своим инструментом в чёрном дерматиновом футляре и блестящими, начищенными металлическими застёжками. И музыка дороги долго сопровождала его.

          Училище было по-летнему пусто и более, чем обыкновенно, напоминало школу. Повстречались несколько учеников, у которых спросил он о Наташе, но никто ничего не знал.
          Разговор, собственно, строился так, что каждый рассказывал, чем занят, причём об искусстве - фортепьянном, скрипичном или духовом - речь вовсе не шла. Не то чтобы это были заповедные уголки, куда редко кого пускали, - просто такой разговор был вне сферы их летних интересов, поглощённых денежным, бытовым и всякого рода материальным устройством.
          И наш мальчик аккуратно и дельно, без хвастовства, с подробностями еды и работы, расписал нынешнее лагерное, оздоровительное существование. Они были настолько серьёзны, что даже не улыбнулись, когда он показал, как горнит лёжа на койке в радиоузле, - левым задним пальцем включает аппаратуру.
          Особенно завидовали обособленности, возможности замкнутой неподвластной жизни, хотя у многих были отдельные комнаты, куда деликатные родители почти не заглядывали... Но про Наташу не знали ничего.
          Мальчик пошёл в канцелярию, и прежде чем справиться, поговорил просто так с секретарём - толстой седой женщиной, немало хлопотавшей по общественной линии. Секретарь изучала его добрым придирчивым взглядом. Тёмный костюм, совершенно не измятый дорогой, и кончик платка из нагрудного кармашка, и белая чистая сорочка, под которой слегка выпячивалась не развитая ещё грудь, и галстук, приколотый булавкой, и тёмные, по цвету подобранные носки...
          А прежде она добивалась на попечительском совете регулярного вспомоществования, надоедала известному дирижёру, рекомендуя мальчика, упирая на материальное положение... И вот теперь он самостоятельный: сам за себя постоит, всюду пойдёт...
          Но мальчик говорил о матери, как болеет, и о бабке, как стареет, и об иных-прочих неустройствах, которых было ещё предостаточно. Секретарь успокоилась, почувствовала себя счастливой и тут же, в деятельно-заботливом расположении духа (внутреннее кипение уравновешивало внешнюю неподвижность этого толстого седого тела), быстро, без дальних слов, отыскала адрес Наташи.
          Она жила в центре города, в самой его середине, у подножья древнего холма, где поселились первые здешние люди. Невдалеке проходила стена, когда-то деревянная, затем каменная, и низкие тесные дома, тоже каменные и деревянные, были, казалось, сложены из брёвен стены и кирпичей стены.
          Город расползся, и возраст его читался, как возраст дерева, по кольцам на пне. Первое кольцо - несуществующая стена, ограждающая несуществующий холм, срытый людьми и временем. Второе - бульвары. Третье - сады, что цвели некогда на окраине и сохранились только в названии. Четвёртое ожерелье - железное: окружная дорога. И пятое - многовёрстный автомобильный эллипс: граница города.
          И вот мальчик стоял у первого, изначального кольца, у низких старых домиков, на покатой, почти деревенской улице. Согласно последнему постановлению, на древних боках начертаны огромные чёрные номера, удобные для туристов и нестерпимо тягостные для домов, - их словно выставили на продажу, припечатав соответствующее клеймо. И мальчик шёл по улице со странным, неловким чувством, будто перед ним на какую-то арену вывели стариков в спортивных майках под номерами... А инструмент в чёрном дерматиновом футляре сверкал металлическими застёжками.
          Жёлтый старинный особняк, откуда Наташа выходила по утрам; толстые колонны в трещинах и рубцах, в кровавых, до кирпича, отверстиях, словно вгоняли аршинные гвозди, распиная дом; огромные, сплошные, без перекрестьев, окна, в которых нынешние жильцы проделали форточки, выпустив наружу авоськи с продуктами, провисшие, точно гири; разбитый наполовину, неведомый мальчику и его сверстниками чей-то геральдический знак, а выше, над ним, как одноногая птица с маленькой головкой, - телеантенна, - всё это пело каким-то сложным глухим голосом усталого камня, электрических проводов, дискантом скисающего на подоконнике вчерашнего молока.
          На двери, под кнопкой звонка, прилеплен бумажный лоскуток стучите, и мальчик постучал достаточно громко и достаточно деликатно. И спокойно ждал на площадке, оглядывая деревянную крутую чистую лестницу: насколько дом неопрятен снаружи, настолько чист и ухожен внутри. За дверью что-то зашуршало, звякнуло, и женский голос, очень тонкий, спросил:
          - Кто там?
          Мальчик представился. Внушительно, неторопливо. Он держался уверенно, потому что всю жизнь, с юных лет, ходил по чужим лестницам и звонил в незнакомые двери. И голоса - мужские, женские, детские, даже собачьи и кошачьи - вопрошали: кто там?.. Дверь медленно растворилась. К мальчику вышла низенькая, странно-круглая женщина. Не выпускала дверную ручку, озиралась...
          - Здравствуйте! - сказал мальчик. - Извините, пожалуйста...
          И вдруг увидел, что бытовая необходимая вежливость заставила женщину побледнеть, словно после такого вступления ожидалось нечто ужасное... И быстро, почти грубо спросил:
          - Наташа дома?
          - Нет.
          - А где?
          Женщина покосилась на футляр...
          - Труба, - сказал мальчик. - Я учусь с Наташей в музыкальном училище...
          - А-а! - улыбнулась женщина. - Они уехали. Уже давно... И Николай Семёнович, и Вера Артемьевна, и Маша, и Наташа.
          Она сделалась разговорчивой, хотя дверную ручку не отпускала. И мальчик узнал, что Наташа с отцом, матерью и младшей сестрой больше полмесяца, как на юге, в городе Б., что на море А. У отца или у матери там родственники - тётка, что ли, - вот и гостят.
          - Спасибо, - сказал мальчик, - до свидания. - И ушёл.
          А женщина долго ещё стояла на площадке, поглаживая вздутый, показавшийся мальчику странным живот. Внимательно осмотрела записку стучите, которую сама же и приколола (резкий и неожиданный звонок пугал её) и подумала, не снять ли. Но не сняла. Пускай лучше стучат!.. Вздохнула и, положив руку на живот, сказала:
          - Господи, хоть бы мальчик...

          А мальчик ехал в троллейбусе на ступеньках у задней двери, выглядывая контролёра. Был голоден, но обедать не собирался, рассчитывая обойтись пирожком, а по-настоящему навернуть за ужином, в лагере.
          Дома нечего делать, только отвечать на вопросы бабки да матери, но объясняться, само собой, не хотелось. Врать не любил и врал в крайних случаях, когда враньё было правдой, если излагать её упрощённо. Нынешний поступок взрослые могли толковать по-своему и никогда бы, он думал, не поняли.
          Троллейбус катил по улицам, журчали штанги, будто присасываясь к проводам, впиваясь на поворотах, как в поцелуе. А с передних мест через гулкий дневной салон, размытый солнцем, слышал мальчик рассказ о городе Б., что на море А.
          Говорили две женщины, точнее - одна, черноволосая, полная, в голом и светлом платье. Руки, тёмные от загара, в белых мелких волосиках, которые шевелились под ветром, - так шелестит и волнуется поле, играя колосьями. То был сияющий прельстительный разговор тела, получившего счастье, и женщина пыталась перевести его на слова.
          Преимущество Б., по женщине, заключалось в том, что он хоть на юге, да не на главном курортном юге, хоть и на море, да море другое - внутреннее, дешёвое. Спутница поинтересовалась ценами, и в мальчике что-то сработало, какое-то отдыхающее доселе устройство, - навеки запоминало, почём помидоры, сливы, картошка... Но мысли были свободными. И если подсчитывал, во что приблизительно встанет недельное или полунедельное пребывание в Б., то скорее по привычке прикидывать да сравнивать, чем из конкретных планов.
          - И главное, - волновалась женщина, как будто не верили, - главное - очень удобно. Поезд - каждый день, в семь часов. С билетами свободно. А утром уже на месте. И сразу купаться... Близко, одна ночь.
          Спутница спросила, сколько стоит билет, но возникший шум уличного движения - крутящийся медный котёл звуков - обрушился на людей.

          Вот так, в чём был, без вещей, с инструментом в дерматиновом футляре, даже на пять минут не завернув домой, мальчик поехал в Б. Явился на вокзал за час до отправления и ходил вдоль состава, выглядывая проводника, к которому обратиться.
          Проводники были в форменной железнодорожной одежде, что в известном смысле затрудняло определение индивидуальных качеств, пригодных к использованию. Тут нужен человек или очень добрый, или очень корыстный. Ибо главный доход проводника не от безбилетных «зайцев» (они хотя платят живым рублём, да случись бригадир или начальник поезда...) - главный доход, натурально, от разницы цен. Проводник везёт с севера картошку, с юга - помидоры, а посерёдке вёдрами и мешками скупает яблоки. И тут нужен был добрый человек. Или корыстный. Которому мало тех яблок и той картошки.
          Но люди чрезмерных качеств редки. И прячутся. А работа проводника, как и всякая другая, требует обыкновенного человека, в меру доброго и в меру корыстного.
          Молоденькая девочка, за сущие пустяки, положила мальчика на третью (багажную) полку, и он мучился целую ночь невозможностью снять костюм, который мялся. Поезд почтовый. Часто останавливался. И доходил не до Б., а до узловой пересадочной станции.
          Было душно. Мальчик выпустил из окна правую руку, - так и держал: на весу, на ветру, искусственно сильном, искусственно холодном. Всю ночь играла гармошка, и левой жаркой рукой гладил мальчик чёрный дерматин, словно успокаивал, уговаривал не бояться......
          И заснул. Рука за окном. Другая обняла инструмент. Голова запрокинута. Удивительно большие, несуразные подошвы сандалий.
          И молоденькая девушка-проводник, проходя ночью, - давно потративши те пустяки в вокзальном киоске, - и проходя по вагону с фонарём и флажками, уже отсигналив и отмахав, внезапно, как бы сказать, остолбела. Лицо мальчика, освещённое тусклой лампочкой, было синее, отливало фиолетовым и даже розовым. Возбуждённое, горячее, а совсем не бледное и спокойное, какое видела проводница перед отъездом, у вагона, когда он подошёл к ней, взрослый, в костюме и галстуке, с этой своей бандурой, и сказал детские слова:
          - Тётенька, возьмите меня...
          Она засмеялась и взяла. Польстилась на сущие пустяки. Или растрогалась тётенькой... И вот он едет.
          Проводница глядела на его ноги, на огромные чёрные подошвы, куда налипла, казалось, вся пыль и грязь площадей да просёлков: какие-то жирные пятна с запахом бензина и дёгтя, и соломинка, и белые блестящие камешки... Рука за окном испугала её. Вдруг что-нибудь случится. Что-нибудь такое... И все узнают, что она посадила безбилетного. Вдобавок за сущие пустяки. Вот дура-то!
          Хотела разбудить мальчика, но руки заняты служебными причиндалами. Стояла в проходе. Не двигалась. Мальчик спал. И вся его давешняя беззаботность, какая-то неприметная тихость, с доверчивым детским тётенька, исчезла куда-то, как не было. Наоборот, если и есть кто видный, так этот парень. И что ей, дурочке, почудилось: забьётся в уголок - ниже и тише. Как же, такой забьётся! Вон как горит!
          И проводница ворочалась до утра, пока не высадила мальчика. Дала себе зарок никогда не возить безбилетных и вообще не нарушать правила. Потому что лучше отдать большие миллионы (которых вот только нету), чем ночь напролёт не спать и трястись...
          Проводница была очень неопытная и ехала в первый рейс.

          Первый раз в своей жизни мальчик очутился на маленькой станции. Не пригородной, которую правильней по трамвайному величать «остановкой» и откуда можно уехать лишь в два конца, вперёд и назад, как по палке. Нет, на самой настоящей маленькой станции, где был зал ожидания, и народ, чего-то ожидавший, и буфет, и касса с очередью. Плюс стеклянная табличка-указатель: отправляйся, куда угодно, - в Б., или в Пермь, или в Красный Лиман...
          Мальчик вышел на улицу под серое одноцветное небо, которое, казалось, сулило грозу, а в действительности - жаркий одуряющий южнорусский день, о чём не знал мальчик, но знали птицы и потому пели, верещали, урлюлюкали и всячески жили до наступления той жары.
          Было удивительно, что городок (посёлок? местечко?), что домики городка спят, прикрывшись ставнями, как ладошками... А городок не спал. В мазанках, окна которых отворятся вечером, когда спадёт солнце, уже вставали хозяйки, торопясь справить своё хозяйское дело.
          Если бы птицы не шумели, мальчик услышал бы, наверное, как скрипит «журавль», как трудно работает ведро, упрямо - дном вперёд - пробивая воду. Как в хлеву насыщается свинья и корм засыпают курам... Но мальчик слышал только голоса птиц и поражался окружающей беспробудности.
          На возу спал старик, положив торбу под голову, и спала лошадь. А птицы кричали.
          Мальчик никогда не видел столько птиц разом. В его городе, если верить бабке и старым книгам, была некогда пропасть галок, которые садились на церковные купола. Но за короткий исторический промежуток, покуда девушки стали бабушками, церквей сильно поубавилось и соответственно поубавилось птичек. Обнаружив нехватку, молодые обрадовались, а старики огорчились. Срок, однако, опять подоспел. И молодые, ко времени постарев, почуяли вдруг пустоту и необходимость в городе, кроме мотоциклов, троллейбусов, трамваев и даже метро, - почувствовали необходимость чего-то летящего и живого. Принялись разводить голубей. А новые молодые ловили жадных нахальных неповоротливых, откормленных птиц и тайком жарили. Старики зябли и ёжились, будто на сквозняке, - как от жилья веет теплом, так пахнуло на них холодом, будто из подворотни...
          Но здесь, на маленькой станции, тут, казалось, шла извечная нерушимая жизнь, и птицы радостно галдели, уверенные в своём будущем и напрочь забывши прошлое, потому что помнить-то нечего. И наблюдая эту животную, неудержимую, естественную и жадную суету, мальчик захотел... ужасно, дико и вдохновенно захотел есть.
          Если бы сейчас на площади появилась корова, лёг бы под брюхо и прямо из вымени стал бы высасывать молоко... И тронул старика на возу - голое, чуть липкое, тёмное плечо.
          - Отец... папаша! - сказал привычно, не вкладывая смысл в обращение: - Отец, папаша! Чего-нибудь пожевать не найдётся?
          Старик проснулся. Мягко, судорожно зевнул. И сел на телеге. Он прибыл сюда накануне вечером. По делам, которые всё равно покажутся вам неважными... Да и какие дела можно уладить посредством телеги - на возу, как скажут на юге? Ехать по степи день и ещё день... Какие это дела будут ждать, покуда, переваливаясь в пыли, влекомые одной лошадиной силой, переступающей по тихой дороге, докатятся те колёса...
          Проснувшись от прикосновения, старик сперва не понял, кто над ним стоит и что говорит. Ему даже почудилось, что какой-то представитель власти указывает на допущенное нарушение. И старик заранее соглашался, что мог что-то напутать: не там встал... или, к примеру, спит на дворе - тоже в городе непорядок.
          Но взглянувши на мальчика и убедившись, что это именно мальчик, а не какая-нибудь там власть и объясняется не грозным голосом законного изъятья, а тихим и нежным - современного странника, старик порылся в торбе, достал мятую тёплую буханку и поделил её со страждущим отроком, который, впрочем, как парниковое дитя цивилизации, тут же вытащил нож, чтобы не рвать руками.
          Мальчик погрузился на телегу, старик пнул лошадь, и она пошла мерным шагом на встающее солнце.

          Старик был в лёгких ситцевых шароварах, в широкополой соломенной шляпе. А мальчик - в костюме. Сидел, свесивши ноги, ел хлеб, интересуясь, печёт ли старик сам. Но старик покупал хлеб в магазине. А печь - кто же сейчас печёт? Вот прежде, колысь...
          Мальчик не очень-то понял рассуждения старика. Перед ним была голая спина, твёрдая и плоская. Босые грязные ноги болтались у конского хвоста. Старик опустил вожжи, не погоняя и не останавливаясь. Потом склонил голову и засвистел носом. И мальчик тоже заснул, счастливый.
          Наверно, спала и лошадь. Когда люди очнулись, телега стояла. Мальчику показалось, на том же месте... Но, может быть, отъехали далеко, в южное полушарие: в пампасы, в саванны...
          Старик сидел, подобрав ноги, не понукая понурый транспорт. Только качнул головой, когда мальчик спросил, почему заминка. И принимая ответ на себя, лошадь тихонько заржала. А мальчик увидел кровь - красную, как у человека.
          Сошёл с дороги и за неимением лесов и кустарников углубился в кукурузу. Слышался шорох одежды, треск стеблей. Без каких-либо внешних изменений мальчик покинул кукурузные заросли, неся, точно знамя, синий лоскут, стянутый резинкой. Присел на корточки, обмотал лошадиную рану, влез на телегу. И лошадь пошла, как ни в чём не бывало, погружая копыта в пыль и марая той пылью голубой чистый лоскут - бывшие трусы мальчика.
          Ехали вдоль железной дороги. Рельсы ослепительно блестели. Одуряюще, как алкоголь, пахли шпалы. В обе стороны, стуча колёсами, будто вставными зубами, шныряли поезда. Везли уголь, грузовики, коров. Громадные белые холодильники, заставлявшие воображать ледяные пещеры с деликатесами. И зачехлённую, готовую к употреблению смерть, которую сопровождали весёлые молодые солдаты...
          Мальчик спросил, в какую сторону Б. Старик усмехнулся и кивнул вперёд, на красный светофор, что преграждал поездам путь. Мальчик взял инструмент, и махнув на прощание, устремился к насыпи. И странно было старику, как быстро бежит мальчик, - неужто и он, старик, так ловко когда-то крутил ногами?
          Мальчик бежал, совсем вроде бы не касаясь земли и крепко прижав свою дудку в чёрной коробке. Он широко раздвигал удивительно длинные ноги и был похож издали на бегущие чёрные ножницы.

          Рано утром приехал в Б. Ни к кому не обращаясь, по запаху, прошёл пустынными улицами к морю, искупался, испытывая удовольствие и страх, как человек, плавающий нагишом. Благополучно выбрался на берег, стал торопливо одеваться.
          Тело его было ещё телом мальчика: тонкие длинные руки, узкая шея. Только выпуклая профессиональная грудь, привыкшая вбирать много воздуха, и раздавшиеся плечи толкали к догадке, что мужчина он будет менее красивый, чем сейчас мальчик, - коротконогий, невысокий, могучее тулово.
          Всем частям тела предстояло ушириться, обрасти мясом и жиром, и то, каким был мальчик теперь, будет скрыто, как под шубой через два или три года. И потому именно теперь - голый - казался прозрачным, сквозным, без кожи, словно бы вынутым из будущей своей оболочки.
          Аккуратно застегнулся, завязал галстук, и направляемый местными жителями, пошёл в музыкальное училище. Шёл не сомневаясь, как военные идут к коменданту, журналисты - в газету, пенсионеры - в собес, а творческие работники - в свои кружки и союзы. Мальчик уже постиг разделение мира и принадлежал к партии музыкантов. А все музыканты, говоря словами знаменитого скрипача, все музыканты - одна команда.
          В училище ему действительно сообщили, что ходит Наташа по вечерам, но адреса никому не давала. Если сегодня придёт, - спросим. Мальчик поблагодарил. Некоторое (и довольно длительное) время гулял по училищу, мало отличавшемуся от его школы - такое же белое, блочное, пятиэтажное. Странно только, что сейчас, в каникулы, полно народу и отовсюду, изо всех щелей, бурлящими пенными ручейками, плещет свободная, внеучебная музыка.
          Как лошадь или собака попадают домой, сквозь метель и туман, без дороги, так мальчик вышел в новый район, где горели холодные летние прозрачные костры, а самосвалы одолевали бугры и впадины, ощерив колёса, будто животные в драке. Долго глядел, как паровая «баба» забивает сваи в фундамент, пыхтя чёрным мазутным пыхом, как выскакивает из кабины молоденький машинист и раскачивается на стропах-верёвках сперва для дела, потом просто так. А кран несёт мелкий и лёгкий груз. Трос изгибается в воздухе по форме виолончели с дрожью и грацией канатной плясуньи.

          И вот - достиг своего. Пил чай за столом в южном, очень пёстром саду с жирной землёй и красными, кирпичом выложенными дорожками. Чёрная удивлённая Наташа, которой мальчик объяснил, что он здесь проездом, по случайным обстоятельствам, просто так и которая тем не менее догадывалась о причине, - Наташа сидела как пришибленная, тихая и настороженная. Боялась неизвестно чего. Не умела соединить два события: нынешнее - что мальчик тут, перед ней, и прошлое, недельной давности - письмо.
          Она почти уже позабыла о той открытке. Как шла с подругой, местной беленькой девочкой (все местные - беленькие, как все приезжие - чёрные, загорелые), и вдруг, сделав посреди пустого, самого обыкновенного разговора какое-то своё, тайное, значительное лицо, подруга сказала:
          - Подождёшь меня?
          - А что?
          - Мне тут на почту...
          Наташа вошла разом с подругой в густую жаркую духоту, и склонившись возле окошечка (столы заняты), подруга стала писать. И по лицу её увидала Наташа, что пишет она мальчику.
          У подруги был мальчик, о котором та часто рассказывала, - всё почему-то с гордостью, какой он плохой. И сейчас, склонившись у окошечка «приём телеграмм», возле банки с растёкшимся, как гной, жирным и жёлтым клеем, в духоте, писала этому своему плохому, самому хорошему мальчику.
          И вертлявая рыжая рожица с глазками беспокойными и пустыми, с веснушками, которые тщательно замазывались чуть ли не с семи лет, - она вдруг вытянулась и напряглась. Странно отяжелела. Как будто мысли о мальчике, заботы и тревоги, вообще особые отношения из шести букв с мягким знаком в конце - всё это отлилось в некую форму, в форму какого-то тела, и теперь по той форме изменялась девочка, внешний и внутренний облик. Постарела, похорошела...
          Наташе стало очень завидно, что тяжесть, которая наполняет подругу, делает прекрасной и взрослой, - что такой тяжести нет у неё, Наташи. И тут же, на глазах подруги, купила открытку и написала нашему мальчику... А потом, через каких-нибудь 10-15 минут, они опять превратились в самых обыкновенных девочек-девушек и болтали о пустяках.
          Но открытка дошла. И мальчик здесь. Рядом. Какая-то сила вызвала его сюда. Растолкала, оторвала от земли, перенесла. Наташа чувствовала, что источник этой силы - она. Ей становилось страшно. Всё время как-то сжималась, сцепляла руки, втягивала щёки, чтобы вдруг невзначай не выпустить ту силу, не натворить ещё чего. Молчала, слова не выдавишь...
          И мальчик беседовал с мамой - худой крашеной блондинкой в тёмных очках. С папой - тоже худым и длинным, когда-то кудрявым, однако со временем волосы выпрямились.
          Папа, любитель шахмат, очень огорчался, что дети, две девочки, никак не постигнут мудрой игры. И ждал зятя, будущие свойства которого, положительные и отрицательные, оценивал по умению двигать фигуры. Этот музыкант с трубой - нет, не игрок. Папа говорил мальчику голубчник, как в какой-то военной ленте, виденной папой в возрасте мальчика, говорил немец нашим пленным - голубчник... Наташа ломала руки, кусала губы.
          Они оставляли его ночевать, особенно папа (голубчник), но мальчик не мог остаться, потому что как же разденется без трусов, - благодарил, ссылался на местного знакомого... Все - даже тётка и маленькая сестра Маша - провожали гостя до самой калитки, долго махали, прощаясь. И никто не заметил, что мальчик ушёл без пиджака.

          Было тепло. Южный морской ветер гладил по плечам, задувал под рубашку. Мальчик впервые наелся после, казалось, очень долгого времени, и эта сытость создавала чувство конца, завершения всех приключений. Спокойно и ясно шагал по чужому городу, словно и впрямь где-то здесь жил знакомый. Вышел к морю, разделся, чтобы поплавать. И тут только обнаружил, что нет пиджака. Забыл... И засмеялся. Как-никак, впервые что-то забыл.
          Мальчик доплыл до буйка, устал (плохо, не стильно плавал) и уцепился за красный огромный шар. Крутил слева направо и справа налево, брызгал в кого-то, прятался. Упёрся руками, лёг на живот и, напрягаясь, старался утопить. Шар выскакивал из воды и подбрасывал мальчика. Тогда он застыл, распластался, и шар, покачиваясь на месте, понёс его в далёкие неведомые края.
          Но чем дальше уносился, тем холоднее становилось голому худому мальчику. Соскользнул в воду и, согреваясь в тёплой лунной дорожке, - трюх-трюх! - к берегу. Попрыгал на ветру обсыхая. Быстро оделся и ушёл.
          Решил ночевать на станции, но здание ремонтировали, и в зале ожидания стояли времянки отделочников, заляпанные извёсткой, высокие и костистые, точно скелеты древних вымерших животных.
          Мальчик пристроился в скверике. Южный морской ветер из вечернего стал ночным, загнал его в тёплый далёкий угол. Мальчик сидел, изредка потирая плечи, вспоминал Наташу. Как зло и жестоко глядела она! Слова не молвила... Но я же не из-за неё приехал в такую даль!
          К мальчику подошёл милиционер и спросил, что он тут делает.
          - Сижу, - сказал мальчик.
          - Это я вижу, что сидишь, - сказал милиционер мирно и как бы задумавшись. - Почему от меня прячешься? Вон сколько лавок переменил.
          Мальчик молчал. Милиционер тоже.
          - Тут теплей, - сказал наконец мальчик.
          - А тебе что, ночевать негде?
          Мальчик не отвечал.
          - Документы! - сказал милиционер коротко.
          Но документов не было. Поскольку не было пиджака.
          Милиционер внимательно выслушал небылицу и повёл сочинителя в отделение. Мерно стучали сапоги. Море накатывало а берег. Сушились плавки, простыни и полотенца. В подворотне топталась тусовка с гитарами, тихонька потренькивала, напевала...
          Пришли в отделение. Милиционер толково доложил о причинах задержания. Мальчик взялся было плести небылицу, но дежурный остановил его: имя, отчество, фамилия, год рождения, место работы или учёбы, домашний адрес. Он словно загнал мальчика в некий ящик, в пределах которого предстояло жить, бегать от стенки к стенке... И мальчик просто сказал правду: про письмо без адреса, про вагонную проводницу и старика на возу, про степь, про трусы, про забытый пиджак...
          - Так, - протянул дежурный, - та-а-ак... Ты, значит, учишься в музыкальной школе?
          - Да, - кивнул мальчик.
          - И это - твоя труба?
          Мальчик снова кивнул. Дежурный помолчал, как перед решающим шагом.
          - Ну, сыграй!
          Пришлось вынуть трубу из футляра, продуть, поставить мундштук и объявить: Николай Андреевич Римский-Корсаков, «Полёт шмеля». Мальчик часто исполнял этот номер, ловко имитируя жужжание и порхание.
          Но именно ловкость насторожила. Дежурный внутренне был уверен, в чём, конечно, никогда бы никому не открылся, что воры и жулики - отпетый народ, ловкий, способный. В руках всё горит! Как пляшут! Голосом за душу берут!.. Вот поменяйся местами - и вор освоит милицейское кресло, а он, дежурный, ни за что не овладеет воровским ремеслом. И если бы сейчас, когда мальчик играл, как будто всю жизнь только то и делал, - если бы сейчас отворилась дверь и вошёл человек с заявлением, что труба похищена у него, дежурный поверил бы, вероятно, внезапному человеку и лишний раз восхитился воровскими талантами.
          Но человек не приходил. Заявление не поступало. Дежурный подождал некоторое время, глядя на дверь и телефон. В глазах потухала надежда.
          - Можно идти? - спросил мальчик дерзко, словно и не был в том полицейском ящике. - Я пойду... можно?
          Дежурный снял трубку и вызвал гараж. А мальчик почти с весёлостью подумал, как в «чёрном вороне» покатят его в местную каталажку. Дежурный проконвоировал мальчика, наклонился к шофёру и зашептал... Машина тронулась.
          Футляр подпрыгивал на коленях. Мальчик удерживал инструмент двумя руками и ёжился, как ему казалось, от холода. Шофёр включил дальний свет. Пятна бежали по мостовой, отскакивали от стен, падали, извивались. Шофёр давал спецсигнал, пугая кого-то в ночном городе, и тотчас прибавлял газ. Мотор выл, соревнуясь с сиреной. Внезапно остановились.
          - Выходи! - сказал дежурный.
          Мальчик пошёл, гремя по железному кузову, и выпрыгнул, гулко шлёпнувшись, на асфальт. Заскрипела калитка. Мальчика подтолкнули. Он опять двинулся в темноте, ощупывая пространство. Ступал по твёрдому, узкому, как бы гранёному, по какой-то, что ли, дорожке. Сбоку был сад или огород.
          Поднялись на крыльцо, и по мягкой податливости досок, как по-домашнему рассохлись и проминались, сообразил мальчик: а-а, квартирка-то не казённая!.. И что-то шевельнулось в памяти. Вот и веранда с двумя раскладушками.
          - Тут, - сказал мальчик.
          - Знаю, что тут, - усмехнулся дежурный. - Буди теперь народ.
          И мальчик почувствовал полную беспомощность. Единственное, что мог предложить, - сидеть до утра. А ещё лучше - вернуться, заночевать в отделении, а уж после... Дежурный слушал этот лепет и улыбался. По его, дежурного, представлениям, хороший человек - непременно наивный... Шофёр, топая, побежал к машине. Хлопнула дверца. Запела сирена.
          На веранде никто не проснулся, раскладушки не шелохнулись. А в комнате зашуршала кровать, распрямились вдавленные пружины. Испуганный женский голос и мужской, бодрый шумели вперемешку. На веранду, через окно в стене, вывалился свет. Наташа спала, чуть разомкнув губы, будто удивляясь. Наверно, ей снился сон - страшный, как всем людям, когда дышат ртом. Но она улыбалась
          На веранду вышел отец и, увидав мальчика с милицией, всё понял. Обернулся к окну, доуспокаивая, укладывая женщин, и сам сказал дежурному, что мальчик приехал к нему, - вот и пиджак. Дежурный поглядел ученический билет, пожал мальчику руку и ушёл, козыряя. Совершенно бесшумно отъехала машина.
          Мальчик смотрел на Наташу, как она улыбается.
          - Ты играешь в шахматы? - спросил отец.
          Наташа улыбалась.
          - Нет, - сказал мальчик.
          - Научить тебя? - Отец тихонько засмеялся. - А, голубчник?
          Тесно прижимая футляр, мальчик смотрел на Наташу. Ноги свисали с раскладушки. Рот был открыт, но она улыбалась.
          - Нет, - сказал мальчик, - потом... завтра... я пойду.

          Через два дня он уже был в лагере.