Владимир Боровой

      Он был...
      Или я?
      Нет, мне боязно писать о себе "я был". Я пока еще есть. С другой стороны, я не смогу всюду называть себя безликим "он". Потому что мой случайный собеседник в кафе - тоже "он", ведь я так и не узнал его имени. И мальчишка-почтальон, который никогда не принесет мне ни письма, ни телеграммы - тоже "он". И... Он - тоже "он". Я не знаю, как его зовут, я не знаю, как он выглядит, я не знаю о нем вообще ничего, кроме того, что он - фотограф. Вести записки от третьего лица о себе - что может быть нелепее? И, тем не менее, я попробую...

      Он был... корректором в рекламном издательстве. По его мнению - впрочем, и по Ее мнению тоже - профессия почти не говорила о его характере. Например, педантичности и чрезмерной аккуратности за ним заметить было нельзя. Хотя в детстве его стремление к чистоте и аккуратности даже ставили в пример его друзьям. Слава богу, с тех пор многое изменилось. К несчастью, с тех пор многое изменилось. Я живу в другом городе, и здесь у меня никого нет, кроме кошки - ослепительно-белого создания с умнющими голубыми глазами. Он подобрал ее на помойке неподалеку от дома. Он как раз возвращался с сороковин своей бабушки, в ее - теперь его - однокомнатную квартиру на девятом этаже. Грязный зверь, словно ощутив на себе изучающий взгляд человека, оторвался от селедочной головы, поднял измурзанную морду и испустил не кошачий совершенно вой. Я даже испугался сперва и хотел поскорее уйти, но кошка, оставив рыбу (поступок, догадываюсь, героический), одним прыжком подлетела к моим ногам и стала тереться о них, мурлыча и выставив хвост вверх. Я растерялся, расстроился, растрогался, много чего "рас-" смешалось в моей душе, а рука тем временем сама собой подхватила зверюшку за шиворот и на вытянутой себе повлекла его к подъезду.
      После ванной и сушки зверь, как уже было сказано, оказался очень красивой молодой кошкой с ангельским характером и человечьими повадками. Он никак ее долгое время не называл, а через месяц выяснилось, что животное с охотой откликается на прозвище "Коша", остальные имена воспринимая лишь в соседстве с тарелкой, наполненной кормом.
      Бабушкина - моя - квартира долгое время хранила в себе запах пожилого человека, мучимого болезнями и лекарствами. Я открывал нараспашку окна, несмотря на ранний март, холодный и слякотный; разбрызгивал ароматизаторы воздуха (Коша зверски чихала и обижалась), но запах возвращался, и мне начинала грешным делом казаться, что бабушка никак не упокоиться на продуваемом всеми ветрами песчаном кладбище, и все хочет пригласить любимого внука скоротать вечерок-другой.
      Наступил май, и запах внезапно кончился. Солнце лилось в распахнутую дверь балкона, Коша сидела, жмурясь, на перилах и периодически с любопытством оглядывала носившихся неподалеку воробьев. Он в тот блаженный месяц завел привычку валяться на теплом паркете в одних трусах, разбросав вокруг себя словари и распечатки и ковыряясь в очередном переводе - его постоянной и вкусно кормящей халтуре. Временами он оставлял работу и, глядя в синее безоблачное небо, парящее над городом, с удовольствием думал о том, как же все у него хорошо. Была и работа, и подработки (а значит, были деньги), были знакомства (не слишком обязательные, все больше приятельские, ну а по мне - это лучше всего, терпеть не могу обязательности в дружбе), была любимая музыка (я как раз тогда купил стереосистему, по какой исходил слюнями с самого своего приезда в город), была, в конце концов, весна, и близилось лето... Я знал, конечно, что боги ревнивы, и слишком долго быть счастливым мне не дадут. Но мне казалось, что я готов практически ко всему, что может мне преподнести завистливая судьба.
      А потом наступил июнь... Необычайно жаркий - купальный сезон открыли числа второго - тревожный, полный гроз - Коша очень боялась грома, а его девятиэтажка торчала посреди более низких домов, как грандиозный громоотвод, так что ни одной молнии они мимо себя не пропускали - и наэлектризованный неясными, но пугающими снами. Несколько раз ему приходилось просыпаться среди ночи в поту, с еле слышным стоном, бродящим в глотке, и сердцем, грохочущим в ушах. Обычно тогда он вставал, аккуратно снимая со своих ног пушистый белый клубочек (в ответ ему неизменно взмурлыкивали - сонно и недовольно), шел на маленькую кухню и медленно пил кипяченую воду прямо из графина, глядя в окно на ночной полупустой проспект, сероватые крыши домов и серо-розовый восточный край горизонта. Он безуспешно вспоминал сны, чертыхался и объяснял себе, что сейчас самый неблагоприятный для него знак зодиака, а только лишь он отметит день рождения, так сразу все наладится. Собственно, я и сам не догадывался, насколько буду прав...
      Кто-то из моих коллег, пребывавших в статусе "почти друга", предложил отпраздновать мой день рождения в конторе. Он даже пообещал взять все хлопоты по устройству на себя (именно тогда я согласился). Можно сказать, что мне даже понравился такой способ проведения праздников: привыкнув к издательству в его основной ипостаси - непременно черная мебель, компьютеры на столах, обилие бумаг, люди, больше похожие на часть интерьера в своей неподвижности и углубленности в работу - теперь он с удивлением и улыбкой наблюдал, как хитро выстраиваются столы ("Это у нас будет шведский стол для шведских семей", выражался кто-то в дальнем конце офиса), освобождая место для танцулек, компьютеры сваливаются в отдельный угол в некоей строго определенной последовательности, чтоб с утра не перепутать, где чей, а долговязый старший дизайнер вешает на потолок зеркального монстра, призванного обеспечить "почти дискотечный свет". Барышня-ответственный секретарь несильно толкнула его в бок и спросила, не поможет ли он открыть вино. Он спохватился, смутился и бросился помогать с провизией и алкоголем, которого, на его взгляд, было опасно много...
      Наверно, именно теперь следует написать "И здесь вошла Она". Но, во-первых, я ненавижу предложения, начинающиеся союзом "и". А во-вторых, я не заметил ее появления. Просто посреди праздника обнаружил, что напротив сидит чрезвычайно приятная незнакомка, мило беседует с почти приятелем о тупости телевизионной рекламы и о великолепных возможностях рекламы полиграфической (в особенности, журнальной) и пьет мартини. Я вдруг понял, что вот уже минуты три, не отрываясь, смотрю на нее, забыв про салатик, и все ищу возможности встрять в разговор и обратить на себя внимание. Меня это внезапно так смутило, что я чуть не нацепил на нос очкиполяроиды, в которых щеголял на улице (мне тут же стало понятно, что я уже изрядно под газом). Затем - через слабо осознаваемый промежуток времени - он уже говорил с нею на "ты", хвастался познаниями в журнальном адвертайзинге (в особенности забугорном), шумно выяснял любимых писателей-режиссеров-музыкантов и приходил в неописуемый восторг, наблюдая частые совпадения вкусов. Проследовало еще несколько тостов, кто-то закрыл жалюзи и врубил дискотечный светильник. "Сегодня с вами ди-джей Хрю!", выкрикнул старший дизайнер и уселся на пол рядом с музыкальным центром. "Пошли танцевать", сказала она. "Пойдем", по привычке поправил он и с грохотом выбрался из-за стола.
      Прочерк в памяти (ведь никто не обязан помнить все, не так ли?) - медленный танец, и я аккуратно спускаюсь ладонями с ее талии на ягодицы, мягко сжимаю их, а лицом утыкаюсь в ее плечо, чтобы постараться незаметно для окружающих куснуть его, впрочем, судя по выражению их лиц, они занимаются примерно тем же самым. Еще прочерк - меня утащили за стол троица самых близких знакомых в издательстве, чтобы выпить со мной за мое молодое здоровье. Я уцепился за рюмку, гася желание обернуться и найти глазами ее красную кофточку (даже не кофточку, а такой маленький летний фрачок, не достающий до короткой черной юбки, демонстрирующий загорелую кожу живота и аккуратный пупок), опрокинул водку внутрь и в паузе между закуской и новой стопкой спросил, что это за девчонка с блестящими влажными глазищами, ну да, вон та, в красном... э-э... красной кофточке... Что? Подруга нашей наборщицы, приятной девчонки, только большой недотроги... Все ясно, спасибо, только больше мне пить нельзя... А кто ж меня домой понесет?.. Хорошо, ловлю на слове...
      Серия прочерков - и снова он оказался в блаженстве медленного танца с нею (кажется, он оттер кого-то от нее в первые же такты вступления). "Ты как к Крису Айзеку относишься?" спросил он нетвердым уже языком. "Эту песню люблю очень", ответила она и блеснула глазами из полумрака. "Скажи, а у тебя есть... Нет, не угадала, не парень, а телефон". Оба рассмеялись, потом она сказала "Ты ж его сейчас не запомнишь" - "Я запишу. Эй, кто-нибудь, ручку дайте!". Ему сунули черный тонкий маркер. "Диктуй", сосредоточенно проговорил он. Она назвала пять цифр. "А почему пять?", поинтересовался он, занося телефон на тыльную сторону ладони. "У нас АТСка старая" - "Ясно все с вами"... - и снова прочерк.
      Когда я пришел в себя в следующий раз, она уже ушла. Я был настолько нетрезв, что расстроился от этого обстоятельства чуть ли не до слез. Потом я разозлился на нее и, выдернув из толпы пляшущих нечто ритмичное своего почти приятеля, усадил напротив себя и на пару с ним принялся пить все, что попадалось под руку. Спустя некоторое время он задал мне какой-то неважный вопрос, я попытался ответить и почувствовал, что мир падает назад и вправо. Я с облегчением позволил себе поддаться этому движению. "Так", произнес кто-то над моей головой, "именинник спекся. Вызывайте такси", а затем - затяжная серия прочерков, окончившихся утром дома, на диване, в одежде, с больной головой и помоечным вкусом во рту.
      Прежде всего в таких ситуациях следует залезть под душ, как бы ни было трудно этот подвиг совершить. Уже потом - рассольчики, плотный завтрак и лежание на правом боку. Он, не вставая, стащил с себя брюки, выполз из пожеванной рубашки и, стараясь аккуратно ступать, двинулся в ванную.
      Первые секунды под душем заставили почувствовать себя снеговиком, которого обдали кипятком. Упасть бы, тоскливо подумал он и резко прибавил холодной воды. Из глотки вырвался душераздирающий визг, он замахал руками и спешно восстановил первоначальное положение рукоятки. Потом операция была повторена трижды (вопли, правда, прекратились), и он, наконец, почувствовал, как липкая грязь похмелья бежит вниз и с урчанием исчезает в водостоке. Это просто праздник, умиротворенно сказал он самому себе и начал яростно намыливаться. О написанном на руке телефоне он вспомнил, когда уже вылез из ванной и стоял на деревянной решетке, вытирая волосы.
      - Еб вашу мать, - в голос бросил он и порывистым движением поднес ладонь к глазам. На ее тыльной стороне уцелело бледное подобие трех цифр.
      Даже не хочется вспоминать, как я тогда расстроился. И очень разозлился, причем отчего-то на нее. Ругал ее на чем свет стоит, клял за то, что не записала телефон на бумажке и вообще открыто заявлял, что серьезные девушки обзаводятся визитками, а если у нее нет визитки, то на кой ляд мне нужна такая безответственная особа. Но после третьей чашки предельно крепкого чая рука сама потянулась к телефону, память услужливо подкинула телефон почти приятеля, и я нещадным звонком вырвал его из объятий тяжелого похмельного сна.
      Произошел диалог, где один из собеседников был чрезвычайно туп и никак не мог взять в толк, о ком идет разговор, а второй, вследствие этого, а также того, что его кошка требовала своего законного завтрака и мешала ему внятно излагать свою проблему, был нервозен и нетерпелив. В конце концов, я, отталкивая остервенело лезущую приласкаться Кошу, договорился с ним, что он немедленно выяснит ее телефон при первой же встрече, а также передаст, что я очень хотел бы ее найти и попить с нею кофе в "Сартре".
      Прошла неделя полубредового ожидания, в течение которой он с ужасом понял, что не просто желает нового постельного приключения, а влюбился, так, как никогда еще, наверно, не влюблялся. Все, абсолютно все признаки были налицо (он мог бы даже по самому себе составлять клиническую картину тяжелого случая любовного томления), и такие перемены, безусловно, очевидные для окружающих - даже для Коши - пугали его своим стремлением разрушить привычное развитие его жизни. Если до того дня рождения он был просто перспективный холостяк с кошкой и квартирой, то теперь его социальный статус играл очень небольшую роль, а кошка отодвинулась на второй план в сфере привязанностей.
      А закончилось ожидание очень просто, чудесно и до последней степени неожиданно. Он, как обычно, лежал на горячем паркете в легкомысленном костюме пляжного плейбоя и, как повелось в последнее время, даже не пытался сосредоточиться на переводах перед собой, а глядел в пространство (чуть левее сидящей на подоконнике Коши) и блуждал неизвестно где, видел неизвестно что, но чувствовал вполне конкретное нечто, заставлявшее то беспричинно радоваться, то так же беспричинно впадать в уныние.
      Раздался звонок в дверь. Все еще плохо соображая, я вскочил и, как был, бросился открывать. На пороге стояла Она в летнем платьице, делавшем ее похожей на гимназистку. Она несколько удивленно и иронично оглядела меня - я готов был рассыпаться в пыль от стыда и снова испытал приступ агрессивной злости на нее - и, продолжая осмотр, сказала немного насмешливо:
      - Я слышала, ты меня разыскивал?
      - Было дело, - ответил я голосом "как-ни-в-чем-не-бывало", - проходи. А как ты меня нашла?
      - Секрет, - она лукаво улыбнулась и скользнула мимо меня в прихожую.
      Дальнейшее являлось мне будто бы сквозь некую дымку, поскольку глубоко внутри я был счастлив до изнеможения, до поросячьего визгу, и на осмысленные действия не способен, только на преклонение коленей и целование кончиков пальцев, но нажитые за неполные четверть века рефлексы поведения в обществе таскали меня по квартире, предварительно закутав в махровую гордость - купальный халат из Индии - заставляли мило беседовать с гостьей, поить ее чаем, отвечать на ее вопросы, защищаться от ее насмешек и подпускать шпильки в ответ, и все это - с тем же выражением "как-ни-в-чем-не-бывало" на лице, в голосе, в жестах, во взгляде, хотя нет, соврал, во взгляде можно было заметить степень моего счастливого обалдения и жадного угадывания ее фигуры - платье, как и положено хорошей летней одежде, только делало вид, что скрывает тело. Но окружившая меня дымка не оставила и следа от содержания нашего разговора, поэтому для меня было большим откровением обнаружить, что мы стоим друг напротив друга в моей тесной кухне, моя рука (та самая, злополучная, не сохранившая заветного телефона) гладит ее по щеке, другая притягивает ее за талию, а потом сразу поцелуй - пробный, разведочный, когда оба делают вид, что целуются, а на самом деле смотрят на реакцию другого, а потом еще один - неожиданно пьяный, и третий - кажется, рефлексы поведения в обществе уступили место первобытным - и мы очутились на диване, а Коша с любопытством смотрела со своего места на подоконнике, а потом спрыгнула и пошла изучать упавшее на пол платье, хотя куда больше ее привлекли трусики, а меня тем временем привлекали острые грудки, я вцепился в них, будто боялся, что сейчас меня грубо оторвут от них, как кто, да хотя бы те же нежные-опасные-царапучие ручки, пробегающие по моей спине, только я не прост, я не дам такой возможности, я знаю, как захватить этот опрятный сосочек губами и вызвать легкий стон удовольствия из ее сладких уст, а потом снова вверх, заклеить рот поцелуем - до чего же дурацкая фраза, привязалась ко мне давнымдавно, вечность назад, и пока в голове эти мысли - рука, еще раз стиснув грудь, устремляется ниже, пробегает по животу - "У тебя шелковистый животик, девчонка, и я знаю, что самый шелк лежит чуть ниже..." - "Не шелк, а бархат." - "Да. Знаю, бархатная шахта..." - разговор прерывается, потому что он занимает свой рот спуском от губ к шее, ключице, соскам, животу, вьющимся мягким волосам, за которыми открывается сладкий источник в узкой лощине, а она занимает свой хриплым вскриком, мольбой, неразборчивым лепетом, он прижимает ее ноги к своим щекам, трется о них, как котенок, она прижимает его к своему лону, а потом отталкивает, зажмуривается и, словно стесняясь вырывающихся у нее слов, просит "Возьми меня", и он не заставляет себя долго ждать, бросается на нее, врывается в ее сочные вязкие глубины, присасывается к ее губам, гася ее вскрик, отрывается от них, шепчет "Тише, тише, девчонка" и пробирается глубже, еще глубже, еще, и сколько уже можно, а она выгибается, открывается ему, надевается на него, и где-то далеко, за всеми возможными внутренними преградами удовлетворенный голос заявляет ему, что именно о такой женщине он и мечтал, а потом голоса умолкают, говорят только тела, говорят с все убыстряющимся ритмом, простыня сминается в руках, тонкие пальцы с перламутровым лаком вцепляются мне в спину, и я пьянею от сладкой боли, от сладких стонов, от содрогания тела подо мной, и открываю в себе способность самому кричать от удовольствия, я даже не знал, что это так приятно - испустить хриплый звериный крик в момент, когда изливаешься в раскаленное и упругое лоно - и после не отползать в сторону, ощущая неудобство от своей наготы, а продолжать утихающие ласки, ловить ртом царапающиеся руки, кусать за мочку уха и в ответ на любопытное "м-м?" нежно и сыто рычать в ответ... Я не заметил, как она ушла - это произошло само собой, будто наступление утра. Признаться, у меня совершенно не осталось в памяти, говорила ли она что-нибудь о том, когда зайдет в следующий раз. "Главное, зайдет - и ладно", блаженно думал я, лежа поперек дивана и незаметно для себя проваливаясь в сон, "не нужно загадывать, что же будет дальше"...
      В последующие дни ему на ум назойливо приходила фраза "Такого лета у него еще никогда не случалось". Эта строка - явно происхождением из дамского романа - как нельзя лучше отражала сложное соцветие событий и эмоций, насытивших его жизнь. Иногда он даже сожалел, что работа - не учеба, и не выкроить лишний погожий денек посреди недели для поездки за город. Он хорошо понимал, что слишком счастлив. А боги, как он уже замечал неоднократно, ревнивы.
      Впрочем, он сам был под стать богам - его постоянная и неуправляемая ревность сначала вызывала в ней снисхождение (даже развлекала, поскольку, с ее слов, предыдущий ее спутник обладал прямо таки фантастическим отсутствием ревности, вылившимся в полную незаинтересованность в судьбе их отношений). Потом - после настоящих болезненных вспышек с бранью и угрозами - она принялась его высмеивать. И было больно. Боже, как я тогда мечтал ее ударить - размазать насмешку по тонкому лицу внезапной пощечиной, толкнуть, чтоб она, потеряв равновесие, упала на раскаленный асфальт, - но самое страшное, что все-таки происходило, заключалось, самое большое, в возгласах "шлюха!", безостановочно летевших из моего рта. Последней стадией ее отношений с моей ревностью стал страх - она стала бояться меня, бояться этих вспышек, пряталась, убегала, но ни единым словом не упоминала их, когда я приходил в себя и делал все, чтобы загладить свою вину.
      Когда я оставался один - она сохранила привычку время от времени уходить из моей квартиры - я не мог остановить потока черно-желтых, ядовитых и грязных мыслей о ней. До сих пор неизвестно, где она живет, восклицал он - почти вслух - стоя перед зеркалом и разглядывая свое искаженное страданием лицо, она так и не дала своего телефона, не назвала своего адреса. Она звонит сюда сама, и только тогда, когда хочется ей. Да, она конечно перевезла все свои вещи в его дом, хотя откуда ему знать, все ли это вещи. Она не говорит, куда уходит практически ежедневно около четырех часов дня, и почему он должен верить, что ее предыдущий парень уехал в Голландию - совершенно неправдоподобная вещь, кстати.
      Слава Богу, такие вопросы занимали его не всегда. К тому же, на первых порах его изрядно отвлекало своеобычное подхалтуривание на переводах ( он мог гордиться тем, что на окропленные его трудовым потом деньги он сводил ее в самый шикарный ресторан города, и она ни в чем не знала отказа). Потом было время, когда он выговаривался Коше - та смотрела на него понимающими глазами, но продолжала чрезвычайно нежно относиться к Ней - так уж повелось с самого первого раза - а уже в конце сентября он внезапно разуверился даже в самом близком своем существе и, пользуясь безответностью, принимался кричать на белый комок шерсти, срывать свою злость и, загнав сильным пинком кошку под диван, мрачно радоваться маленькому всевластью над домашним животным.
      Впрочем, я, наверно, грешу против истины. Даже в сентябре было еще не так уж плохо. Она попрежнему жила у меня, готовила для меня, обстирывала меня и была мягкой и приветливой в постели. Потом, в двадцатых числах, зарядили дожди, и они будто бы вымыли из меня изрядную долю разума. Я был придирчив, капризен, злопамятен и несдержан на язык. Она становилась холодной, безразличной и чужой, и это, в отличие от летних месяцев, не вызывало во мне чувства вины и раскаянья, а напротив, бесило и раззадоривало меня. Несколько раз я сам выгонял ее под дождь ("Ты!.. Ты просто шлюха! Ты грязь! Мне отвратительна каждая минута рядом с тобой! Уходи сейчас же, выметайся из моего дома!" кричал он, размахивая руками перед ее лицом и никак не желал осознавать нелепости и напыщенной театральности происходящего. Она с холодной яростью оглядывала его и выбегала, изо всех сил хлопнув дверью. Но стоило ей уйти, стоило ей отсутствовать хотя бы с полчаса, как он начинал метаться по квартире, пугая Кошу, и кричать, кричать, бить кулаками в бетонные стены и железные косяки, одирая костяшки, ревновать, и снова ревновать, живо представляя, как она идет к другому - аморфному толстому чужаку с волосатыми мясистыми пальцами (при этом его лицо фантасмагорически было лишено всяческих черт, и превращалось в источающий лунный свет, ужасающий нопэраппон); проходило не больше часа, и он внезапно переходил от злобы к панике. Тогда он вцеплялся в Кошу (та боязливо замирала в его руках), забирался с ногами на диван и болезненно настолько, что почти получал от этого удовольствие, принимался рисовать картины ее случайной и нелепой смерти под колесами автомобиля, потерявшего управление на мокром асфальте, начинал щедро наделять ее своими потаенными инфантильными планами мести и видел ее, мчащуюся сквозь ночь в скором поезде (ее глаза неестественно сухи, а лицо замерло в маске скорби). К счастью, она возвращалась раньше, чем ему приходило на ум выйти, наконец, наружу и поискать ее (хотя однажды она исчезла на полдня, и я не выдержал: набросив плащ, выбежал на улицу и до темноты ходил по улицам, где мы больше всего любили гулять. Когда я вернулся, она уже сидела на кухне - с нашей второй встречи у нее был свой ключ - она сидела спиной к двери; когда я вошел, она повернула свое заплаканное лицо ко мне и хриплым шепотом пробормотала: "Я так давно тебя жду"; я, зажав рот вымазанной в грязи ладонью, беззвучно плакал и не мог оторвать от нее взгляда; в ту ночь мне даже почудилось, что лето возвращается).
      А в октябре, неожиданно для всех, тучи исчезли, на небе обосновалось солнце, уступая место на ночь только звездам, и я, ободренный хорошей погодой, начал вытаскивать наши отношения из трясины, в которую их загнали бесконечные дожди и ссоры.
      В те дни она вела себя очень необычно. Я чувствовал, что ее голова и сердце заняты совсем не мной, но и никаким другим мужчиной, и мне казалось, внутри нее идет точно такая же борьба за нас, и наша связь в ее мире обретает былую надежность и теплоту.
      За три дня до окончания неожиданного октябрьского "бабьего лета" я, вернувшись с работы, увидел ее, сидящую на кухне с зажженной сигаретой. Я ненавидел, когда она курила: я чуть было не обругал ее, но вовремя вспомнил свое желание быть паинькой, и смолчал.
      Она сидела ко мне спиной и, услышав, что я вошел, не оборачиваясь, сказала негромко: "Я ухожу". "Что?" ему показалось, что он ничего не услышал, что слово, произнесенное ею, было бессмысленным набором звуков, но внутри уже оборвался давно и тайно носимый груз, и началось бесконечное падение в пропасть. "Я ухожу", повторила она немного нервно. "Так", он опустился на тумбу под вешалкой, "Я все еще не понимаю, о чем ты." - "Я уже забрала все свои вещи. Я ничего не оставила здесь, что могло бы напоминать обо мне. Так тебе будет лучше. И боль пройдет быстрее." - "Ты уходишь?" - "Я устала от той жизни, которую ты мне придумал. Я не желаю, чтобы твое отношение ко мне ломало мой мир. Ты так часто повторяешь, что я шлюха, что я боюсь действительно в нее превратиться." - "Ты... уходишь прямо сейчас?" - "Не разыскивай меня. Я скоро уеду из города." - "Зачем ты это делаешь?" - "Мне было... очень хорошо с тобой. Я любила тебя. Но пойми, я не та женщина, которая терпит от любимого человека все, что угодно. Я слишком дорогая штучка, чтобы об меня просто вытирали ноги, когда испортилось настроение." - "Я все равно отыщу тебя!" - "Ты не оценил меня. Ты не оценил мою любовь. Ты не сделал ничего, чтобы удержать доставшееся тебе даром. Ты и себя предал, себя растоптал и уничтожил чрезмерной заботой о себе. И хорошо бы ты это понял. Иначе ты не сможешь залатать ту дыру в твоей жизни, которая образуется с моим уходом. И туда будет рушиться все, что бы ты ни пытался создать для себя..." - "Ты не любила меня! Ты никогда не любила меня, ты просто со мной спала, получала от меня удовольствие, проклятая шлюха!! И во всех остальных мужиках ты ищешь только постель, и будешь искать только постель, а большее для тебя недоступно!!" - "Ты ничего не поймешь сейчас. Но потом, когда пройдет время, все-таки постарайся это сделать" - Она встала, подхватила со стола свою рыжую кожаную сумочку и торопливо выбежала из квартиры. "Я люблю тебя!" подумал я ей вслед. Лязгнула дверь лифта. По ногам потянуло холодным воздухом. Из комнаты вышла Коша и сипло мяукнула. В квартире стало пусто и гулко.
      Как бы я хотел, чтобы дальше шла сакраментальная фраза "Последующие несколько дней прошли как в тумане"! Нет, я все очень хорошо помнил. Я ощущал себя так, будто после нескольких дней ватной тишины вышел в комнату, где совершаются совершенно обычные действия, сопровождаемые совершенно обычными звуками, и последние обретают для меня резкую, пугающую четкость. Каждая мысль продумывалась от начала до конца, как если б я записывал ее длинными распространенными предложениями. Каждый образ был похож на слайд: неподвижный, яркий до рези в глазах, неестественно цветной. Я автоматически совершал множество действий, без которых не привык обходиться, но ни одно из них не приносило былого удовольствия.
      По истечении недели он обнаружил, что жизнь, содрогнувшись на ухабе, снова идет по накатанной колее, и даже улыбка дается ему теперь совершенно без труда. Окружающие, кажется, успокоились на его счет, даже Коша перестала дичиться и вернулась на свое излюбленное место у него на коленях, когда он смотрит телевизор. И голова занялась более спокойными, нежели раньше, мыслями. Все улеглось.
      С бурей страстей ушла осень, и в город вторглись передовые отряды зимы. На работе он постоянно слышал о том, что такого холодного октября никто не припомнит, и, судя по всему, со дня на день выпадет устойчивый снег. А разве это не хорошо, вступал он в разговор, все, наконец, станет чистым, никакой тебе каши под ногами, и с неба ничего гадостного сыпаться не будет. А холод, возражали ему. А по мне лучше холод, чем постоянная сырость. Надеть на себя лишний свитер всегда проще, чем сушить плащ над газовой плитой.
      Снег не заставил себя долго ждать: в самый канун ноябрьских праздников улицы выкрасило белым. Коша явно одобряла новую погоду, и подолгу сидела перед окном, созерцая пляшущие снежинки. У него перед праздниками случилась срочная халтура - нужно было за короткий срок перевести объемный том инструкции к какой-то машине по изготовлению пластиковых стаканчиков. Несколько дней и ночей он провел в окружении четырех словарей, двух справочников и надоедливой тучи малознакомых терминов. Работа сдалась утром шестого числа; он оторвался от экрана древнего ноутбука, появившегося в его доме не так давно и очень ускорившего процесс перевода, подполз к телефону и набрал номер своего работодателя.
      На этот раз обстоятельства играли на него: нанявший его человек хотел, чтобы инструкцию перевели как можно скорее, а он - вместо десяти дней - управился за шесть. Понадобилось совсем немного уговоров и жалоб, чтобы работодатель, потрясенный трудовым подвигом, добавил к обычной плате изрядную сумму.
      Подсчитав запасы наличности, я вдруг понял, что у меня скопилось достаточно денег, чтобы осуществить, в конце концов, давешнюю свою мечту - двухтумбовый письменный стол с местом для компьютера и принтера, и заодно - выкинуть на свалку рассохшийся секретер, не имевший даже антикварной ценности. Звонок в мебельный магазин - стол еще на месте. Отлично, отложите мне одну штучку, заверните и надпишите. Нет, это так, шутка. Да... С доставкой, конечно! Только имейте в виду, у меня девятый этаж... Это не страшно. Я так примерно и рассчитывал. А могу я их попросить спустить кое-что вниз? Ну естественно! А сколько будет не "много"?.. Отлично. Просто великолепно. Я очень рад купить этот стол у вас. Кстати, если вам понадобиться реклама, обращайтесь к нам в компанию, я обеспечу вам льготные ставки... Да... То есть, грузчикам не платить? Совсем хорошо! А вы тогда запишите мой рабочий телефон...
      Лишь только трубка упала на место, как я бросился к секретеру и стал выгребать оттуда все, чем успел его набить за полгода жизни здесь. Работа нетрудная: навалив посреди комнаты неаппетитную кучу бумаг, книг, канцпринадлежностей и прочего хлама, я успокоился и стал ждать грузовика со столом.
      Дальнейшие полчаса я радовался, что не работаю грузчиком. Я бы обязательно отдавил себе что-нибудь, или зажал кого-нибудь из напарников в узкой щели между застрявшим столом и косяком кухонной двери. Вообще перемещения грузчиков с мебелью очень напоминают мне церемонию смены караула у усыпальницы Чан Кай Ши в Тайбэе: безумное количество движений, половина из коих представляется излишними, почти что ритуальные матерные возгласы, причем для каждого движения - свой, и прочие непременные атрибуты въезда новой вещи в дом. Впрочем, я не Чапек, и вдаваться в подробности благоустройства квартиры не собираюсь. Главное, стол занял свое место, и мне оставалось только протереть его, и можно было начинать раскладывать вещи. Впрочем, оглядев бумажный завал на полу, он понял, что разместить все это в новом приобретении можно и не пытаться. Лучше отобрать самое необходимое. А остальное отправить вслед за секретером.
      Он сходил на кухню, налил себе чаю и, проследовав в комнату шаркающей походкой, сел на диван, по соседству с бумажной кучей. Да уж, рассеянно думал он, размешивая сахар в чашке, и откуда у людей эта страсть сначала копить хлам, а потом медленно и с любовью разбирать его, припоминая, что за событие связано с каждым предметом. Правда, тогда и понятно, почему так не хочется выбрасывать некоторые безделушки, явно ни на что, кроме собирания пыли, не пригодные: кому хочется отправлять на помойку воспоминания? Тем не менее, когда-то это нужно сделать, чтобы они не взяли тебя под свой полный контроль, и не сделали тебя накопителем барахла тире реминисценций тире прошлого. Нет там ничего хорошего, в прошлом, только пыль, сквозняки, лангольеры и отчаянный склероз.
      Он допил чай и решительно уселся на пол. Запустив руку в глубину развала, он выудил пачку мятых листов, соединенных канцелярской скрепкой. Что-то про парфюм было на этих листах.
      - Ага, - сказал он Коше, которая с большим любопытством наблюдала за действиями хозяина и даже явно была не против чем-нибудь помочь, - вот это, - он швырнул пачку к двери, - у нас будет морг. То, что пойдет мерзнуть на улицу до конца своей бумажной жизни. Вот это, - он потряс добытым журналом "Rolling Stone" за девяносто первый год и уложил его справа от себя, - у нас переедет на антресоли: притворимся, что это нам может когда-нибудь понадобиться. Ну а здесь, - он похлопал по дивану, - у нас будет резервация для необходимых вещей.
      Коша оценила распределение по-своему, почти сразу же забравшись на диван.
      - Хитра ты, белая бестия, - рассмеялся он, - но учти: если ты из своего кошачьего любопытства залезешь в мусорный пакет, я буду вынужден выбросить тебя. Ясно?
      Он никогда не думал, что на разгребание не слишком уж большой кучи бумаг может уйти больше двух часов. Особенную досаду у него вызывало то, что некоторые предметы, сначала ложившиеся справа от него, оказывались, в конце концов, у дверей, потому что все на антресоли не помещалось никак. Он давал себе слово, что не будет жалеть о каталоге выставки местных импрессионистов, но, отправив его в "морг", начинал думать, а не лучше ли будет сохранить его для потомства, ежели таковое случится. Определив учебник по английской стилистике на антресоли, он внезапно понимал, что это устаревшее издание вряд ли кому-нибудь пригодится, а сам он давно потерял интерес к учению, и книга летела к двери. Если бы не эти колебания, он бы справился с работой раза в три быстрее, но ничего с собой поделать он не мог и замирал над каждой вещью, мучаясь вопросом, агнец это или козлище.
      Когда бумажный завал практически растаял, он наткнулся на пакет с фотографиями. Обычный красно-желтый кодаковский пакет, с лейблом салона, где они были напечатаны, рекламой пленки и прочими атрибутами. Он на секунду замер над ними в растерянности: все его фото хранились в распухшем альбоме на полках, а подобные пакеты он привык выбрасывать. Он запустил руку внутрь и вытащил пачку цветных отпечатков.
      В первую секунду я вообще ничего не понял. Только почувствовал, как сердце сбилось с такта, помолчало секунду, а потом затрепыхалось где-то в горле. Пальцы перебирали снимки, с которых улыбалась она, спокойной, немного равнодушной улыбкой фотомодели. Я отложил фотографии в сторону и уставился в пространство перед собой. В голове закипало варево из мыслей наполовину оконченных, наполовину оборванных, убегающих и не желающих сплетаться друг с другом в единое целое. Это пробы, решил я, почему я так спокоен, а ведь она забрала все свои вещи, а это, очевидно, забыла, она как-то при мне упоминала, что хочет попробоваться на фотомодель, хотя уже не вполне подходит по возрасту, а кто же ее снимал, она забыла, а кто же снимал, она оставила мне, а кто же, она оставила...
      Я взял фото в руки и стал рассматривать их, стараясь сосредоточиться на них, на ней, стараясь отвлечься от гнева, что закипал во мне. Мне это почти удалось, но в этот момент постановочные фотографии кончились, и в прежних декорациях городского парка я увидел ее, схваченную объективом во время подготовки к очередному кадру, во время неслышимого спора с фотографом (нижняя губка выражает серьезную степень недовольства, но видно, что приказам хоть неохотно, но подчиняются), во время перемещений по парку в поисках удобного места (и тогда она погружается в невеселые мысли, и мне показалось, что я знаю, о ком они), а последние два снимка были сделаны в нарочито любительской манере, и на них она, чуть улыбаясь, смотрела в объектив... Я не мог ошибаться: в ее глазах была любовь к ее фотографу.
      Я не поверил в это. Мало ли, что может быть на фотографиях, как это может выглядеть, игра света, нечеткая печать, господи, все что угодно, но только не это! Я поднес фотографию совсем близко к глазам, жадно обшаривая взглядом каждую черточку ее лица. Нет... Или?.. Но я знал наверняка, как она смотрит, когда влюблена, хотя больше всего на свете хотел, чтобы мне было это неизвестно, и снимок не смог мне ничего поведать, но было поздно, и черное отчаяние захлестнуло меня.
      Он всхлипнул - это были не слезы, а, скорее, горловой спазм, - швырнул фотографии к двери и, надсаживаясь, заорал:
      - Чертова шлюха! Чертова грязная шлюха! Мы же в это время еще жили вместе! Я же любил тебя, а ты говорила, что любишь меня! Ты врала мне, похотливая сучонка!
      Он вскочил, выбежал на кухню и рухнул на стоящий посреди кухни табурет. И она позволила ему снимать ее там, где мы гуляли вместе, она осквернила, она... господи, что за боль!!! Он раскачивался на табурете, одной рукой схватившись за волосы, а другой - зажимая себе рот, и сквозь ладонь рвались полупридушенные рыдания, но глаза - теперь его глаза - были сухи. Я даже не знаю, кто он, вдруг подумал он (неизвестно, в какой раз). Я же не знаю его, а она встречалась с ним за моей спиной! Каждый день в четыре! Он не смог больше сдерживаться, слетел с табурета и с диким ревом обрушил кулаки на стол - на пол полетела чашка с недопитым чаем - он наподдал чашке ногой - та просвистела в коридор и расшиблась о стену у самой входной двери. Он шарил пустым взглядом по пятну на обоях, в горле клокотали остатки крика, и гнев просачивался сквозь него, как вода сквозь сжатые пальцы, а с гневом уходили силы, и скоро он закрыл глаза и опустился на пол возле стола. Почему все произошло так, а не иначе, подумал он с невыносимой тоской, и слезы, наконец, показались на его щеках.
      Я не заметил, как пришла глубокая ночь. Жалеть себя - занятие утомительное, оно может продолжаться бесконечно и оканчивается, обычно, неимоверной усталостью и смирением. Она ушла от меня, и планировала этот уход задолго до того, как он случился... Ну что ж, по крайней мере, теперь мне известна правда. Значит, в тот жестокий день только один из нас что-то терял, другой уже все для себя определил, и оставался при своих. Пусть так - все, наконец, встало на свои места... Я с трудом встал с пола и направился в комнату - следовало все-таки закончить уборку - расставить по своим местам не только мысли, но и вещи.
      Коша долго не хотела показываться из-под дивана. Впрочем, я и не звал ее. Лишь когда я лег спать, она вышла из укрытия и тихо устроилась у меня в ногах.

      Уже наступил февраль. Пакет с осенними фото лежит на моем письменном столе. Это единственная вещь, оставшаяся мне от Нее - вопреки ее желанию - но от этого мало толку: я все равно не могу этой вещью воспользоваться. Слишком больно. Тем более, что моей памяти угодно постоянно возвращаться к пакету, трогать его, доставать оттуда фотографии и тут же прятать их обратно, словно довольствуясь лишь ощущением глянцевой бумаги в руке.
      Скоро я возьму отпуск и поеду к родителям. Отвезу туда Кошу: она у меня девчонка компанейская, быстро привыкнет к смене обстановки и хозяев. А для родителей появится возможность хоть на кого-то изливать свою заботу и ласку, потому что родной сын все никак не обеспечит их внуками.
      Пол-месяца посижу на исторической родине, потом вернусь обратно. И тогда уже решу точно: когда и как. Поскольку, как она и предсказывала, в моем существовании появились дыры, заштопать которые мне не под силу. Их черные тела растут с каждым днем, и я совсем не хочу дожидаться, когда они сами станут тканью моей жизни: мир сузился до размеров квартиры, а в ней последнее время и без того темно.
      Останется только привести текст в божеский вид и проиллюстрировать его осенними фотографиями: по цвету и композиции они подходят сюда лучше всего.